-Хочу заметить сразу, его не стало, когда меня еще не было. Несмотря на это, я с каждым годом все больше узнаю о его жизни. И сегодня я поведаю вам об одной истории, над которой не раз размышлял мой прадед в кругу семьи.
Обычное детство
Старый советский дом. На стене красно-черный бабушкин ковер с рисунками. Рядом стоит стол, возле которого потертый диван, табуретка. На стуле сидит Георгий, рядом на диване – его маленькая внучка Даша, ей всего 5-7 лет. Девочка была очень общительной, никогда не молчала и заполняла пустоту своими вопросами и рассказами. Этот раз исключением не был.
– Деда Жора, а какое у тебя было детство? – спрашивает она, раскрывая ириску от обертки, тут же отправляя конфетку в рот.
Дедуля молчит некоторое время, отхлебывая чай и хмуро глядя в окно.
– Да обычное детство было, но, подумав, добавил. – Конечно, тяжко бывало. Матушка, прабабушка твоя, меня с сестрами сама тащила. Отец на фронте был.
– А я никогда о прадедушке не слышала. Каким он был? – интересуется маленькая девочка, свесив ножки с дивана и болтая ими.
Дедушка вновь замолчал. В этот раз намного дольше. Даша жевала ириску, которая сильно липла к зубам, давая Жоре время. С малого возраста она чувствовала людей, с особым пониманием относилась к тому, что пережил дедушка. Девчушка успела пересмотреть фотографии, которые висели на стене, последить за секундной стрелкой на часах.
– Не помню, внуча, – с болью в голосе признался он. – Припоминаю только, каким высоким и могучим он был. Вон как дуб соседский.
Перед глазами девчушки возник облик соседского дерева. Он возвышался над ближайшими домами в округе. Казалось, что нес неподъемный груз, но так гордо держался, демонстрируя свою силу каждый раз.
– Как сейчас вспомню, я маленький, как ты, даже меньше. Папа в форме военной, погоны на плечах. И он меня поднимает на руки, как перышко, сажает на плечи. И вижу я все-все-все в округе. И чувствую: никто меня не обидит, центр безопасности. А когда вырасту, стану как он, – на губах мужчины появляются слабая улыбка и морщинки, взгляд смягчается, будто ему снова четыре года, и все впереди. – Но вот… лица его не помню, помню погоны.
Дым, серые шинели, крики
Дедушка замолчал, и в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают старые часы на стене: мерно, неумолимо, словно отсчитывая шаги того самого времени, которое когда-то все перепутало.
— А потом, Даша, пришла темнота, — тихо продолжил он, не отрывая взгляда от тающего за окном снега. — Война — это ведь не только выстрелы. Это когда мир рассыпается, как мамины бусы, и ты не можешь собрать детали. Помню вокзал: дым, серые шинели, крики. Кто-то толк-
нул, чья-то рука выпустила мою ладошку… И все. Я остался один среди огромных сапог и чужих чемоданов.
Даша перестала жевать ириску. Она замерла, боясь спугнуть это редкое откровение.
— Я долго был один, внуча. Помню холодные углы, чужие лица, запах казенного мыла. А потом появилась она. Женщина в платке. Она бежала ко мне через весь перрон, кричала мое имя, плакала так, что захлебывалась. Подхватила меня, прижала к груди. А я стоял как каменный.
Георгий вздохнул, и его пальцы сильнее сжали граненый стакан:
— Она целовала меня, называла сыночком, Жориком, а я смотрел на нее и не узнавал. Знаешь, как бывает в сказках: вроде все похоже, и голос добрый, и глаза ласковые, а сердце внутри молчит. Будто подменили мне мир, пока я в той темноте плутал.
— И ты ей не сказал? — прошептала Даша.
— Сказал, — горько усмехнулся дед. — Сказал: «Тетенька, вы кто?». Она тогда будто в обморок упала. Долго потом врачи говорили, что это от страха память отшибло, что маленькие дети быстро забывают. Но я-то знал или чувствовал. Она забрала меня, и мы сразу уехали. Далеко, в другой город, где никто нас не знал. Чтобы начать все с чистого листа, чтобы война нас не догнала.
Он снова посмотрел на ковер, на тени, которые отбрасывало заходящее солнце.
— Всю жизнь она была мне матерью. Заботилась, ночей не спала, когда я болел. Настоящая, верная матушка. Но внутри меня, где-то в самой глубине, всегда жил этот червячок: «А Порутенко ли я?». В детских снах ко мне приходила другая женщина. У нее были другие руки, пахли они не мылом, а чем-то сладким, как те булочки, что мы на праздник печем. И лицо. Оно ускользало, стоило мне открыть глаза.
Георгий перевел взгляд на внучку и слегка коснулся ее каштановых волос. Даша придвинулась ближе и положила свою маленькую ладошку на его морщинистую руку.
—Ты же мой деда Жора. И я тебя люблю.
Старик улыбнулся — в этот раз по-настоящему, тепло. Заходящее солнце в последний раз вспыхнуло на стекле его стакана и скрылось за горизонтом, оставляя комнату в уютных сумерках.
— И то верно, малышка. Любовь — она ведь не в фамилии. Она в том, кто рядом с тобой чай пьет, когда за окном непогода.
Кира Захарова, ТО «Свой голос» ГДДТ г.Шахты
Загрузка ...